№ 14 от 05-04-2004
|
|
Украинский деловой еженедельник
"Контракты" / № 14 от 05-04-2004 |
Способ жизни
Моя первая попытка встретиться с Константином Райкиным в Москве не увенчалась успехом. Он как раз репетировал «Ричарда ІІІ», а из предпремьерной жизни серьезного актера (который при этом еще и руководит театром «Сатирикон»), выпадает все, что не связано с будущим спектаклем. Но во время недавних гастролей в Киеве с моноспектаклем «Контрабас» Патрика Зюскинда, привезенным сюда продюсерским агентством «Интерлекс», актер все-таки выкроил время для общения с «Контрактами».
 |
| Константин Райкин |
Константин Аркадьевич, вы были обречены на то, чтобы стать актером?
— Среда, скорее всего, ускорила принятие решения пойти в актеры. Я долгое время сомневался, думал, а не инерция ли это? Я человек, во-первых, самоедского строения, во-вторых, — самолюбивый. Сызмальства не хотел пользоваться услугами отца — мне это казалось пошлым, отвратительным и невозможным. Конечно, с детства увлекаясь театром, я как-то примерялся к нему. Но одновременно пытался занять себя всякими другими делами. Серьезно занимался не только спортом, но и наукой. В Ленинграде я учился в школе при университете, увлекался биологией и продвигался в ней очень стремительно. Но потом наступил момент, когда я интуитивно понял, что ничто меня так до глубины души не увлекает, как театр. И думаю, что я правильно выбрал. Потому что ничего лучше этого делать не мог бы.
Быть сыном знаменитого человека — удача или тяжкое бремя?
— Когда выбираешь ту же профессию, что и твой знаменитый отец, приходится нелегко. Не знаю, может кому-то другому это не столь тягостно, но меня сравнения с отцом, мягко говоря, не радовали. Мне это очень сильно мешало. Любой человек с нейтральной фамилией сам по себе уже возвышается над уровнем моря. А ты, поскольку тебя сравнивают не с уровнем моря, а с Джомолунгмой, как бы изначально в яме находишься, ты изначально в состоянии проигрыша. Сравнения в искусстве в принципе идиотичны. Это вещь, позволительная для подмастерьев. Мастера соревноваться не должны. Понять, кто лучше — Рафаэль, Микеланджело или Тициан — невозможно. Потому что при их уровне мастерства «лучше-хуже» — неправомерные обороты. Я ни в коем случае не сравниваю себя с ними, речь о самом подходе к искусству. В каких амперах, метрах или килограммах можно выразить творения мастеров? У них своя система единиц, мастер на своей территории уникален, он лучше всех, потому что какую-то вещь делает так, как никто на свете. В этом и заключается смысл его мастерства.
Тем не менее в искусстве, как в спорте, постоянно устраивают соревнования: раздают премии, звания...
— Все сейчас замучены этими безумными «Оскарами», «Глобусами», «Никами». Лучший спектакль, лучший актер года... Но глупо же думать, что твой фильм или спектакль и в самом деле лучший. Нелепо полагать, что «Оскар» получает и в самом деле лучший фильм. Нельзя к этому относиться всерьез. Это ведь игры, в которых есть доля условности и иронии. Конечно, приятно получать премию, это умасливает твое самолюбие, но надо к этому с иронией относиться. Когда тебя выдвигают в одну номинацию с такими мастерами, как Женя Миронов, Олег Меньшиков, Инна Чурикова, Сергей Маковецкий, то смешно серьезно претендовать на победу. Каждый из них — неповторимая величина, и то, что тебя в какой-то момент вдруг называют лучшим или не называют — это не повод ни для гордости, ни для скорби. Сам факт, что ты оказался в этом букете, довольно приятная весть. А дальше — успокойся, там своя драматургия. Лично мне одновременно смешно и грустно слушать, когда кто-то говорит: «Вы теперь переплюнули папу». Потому что театр — искусство настоящего времени. И средний живой артист всегда будет лучше умершего гениального. Так зрители устроены. Гениальный артист постареет, потеряет здоровье и тут же станет неинтересным публике, которая предпочтет здорового, сильного, энергетичного. Театральные впечатления рассасываются, затмеваются новыми эмоциями.
Было время, когда вы с отцом работали вместе. У вас возникали конфликты?
— У нас были непростые отношения. Мы шесть лет работали в одном театре, притом — в его театре. У нас случались жаркие споры, но мы любили друга. Я был ему необходим, он нуждался в человеке, на которого мог опереться. Разное было. Он видел, что у меня есть силы, и хотел, чтобы театр я взял в свои руки. Хотя понимал, что он после этого будет другим, потому что Театр Аркадия Райкина уйдет с его смертью.
Ваши менеджерские должности (руководитель отцовского театра, потом «Сатирикона») — это какая-то ваша нереализованная амбиция?
— Так складывалась ситуация, что я объективно должен был взять на себя руководство театром. Другое дело, что в какой-то период это стало жизненной необходимостью (речь уже о «Сатириконе»). Я думаю, что по призванию своему я не только артист. То есть какие-то актерские данные во мне есть, но я никогда не думал о себе, что я только актер. Мой организм рассчитан на дополнительные нагрузки. Думаю, что по природе своей являюсь лидером. Если бы я не стал руководителем театра, что вполне могло бы случиться, то я все равно за собой кого-то вел бы. Так я устроен.
Кого-то вести — значит, за кого-то и отвечать. Как «Сатирикону» удается сводить концы с концами?
— По канонам мировой экономики стационарный репертуарный театр, как, например, Шекспировский Театр в Лондоне, зарабатывает 40 с небольшим процентов от собственного бюджета, остальное — дотации. Мы принадлежим Министерству культуры России («Сатирикон», к сожалению, не московского, а федерального подчинения), а это совершенно нищенская организация, которая дает нам копейки, мы, по сути, находимся на хозрасчете. То есть у государства я беру минимум. Любой наш спектакль, включая «Контрабас», стоит не менее 150 тысяч долларов. Есть спектакли, которые стоят миллион долларов. Поскольку у меня дотация минимальная, то я начал зарабатывать от 83 до 87% бюджета. Когда наш администратор, который учился в ГИТИСе, начал по нашим выкладкам сдавать экзамен, то его чуть не выгнали, потому что такое считается невозможным.
В это действительно трудно поверить...
— В случае с нами это стало возможным, потому что у нас большой зал и дорогие билеты, которые раскупаются. Что мы делали? Мы брали кредиты в серьезных банках и вовремя их отдавали. У нас очень хорошая репутация, нам давали кредиты в полмиллиона — при этом мы действовали открыто, через интернет, устраивали публичные презентации будущих проектов. Мы опровергли скептиков, мол, людям искусства доверять нельзя. И несмотря на дефолты и кризисы, экономически жили вполне прилично, поднимали зарплату артистам. Ведь нас всех ориентировали на самостоятельность, на рыночную экономику, вот мы это первыми и восприняли. С нашим директором, замечательным театральным экономистом, мы разработали систему, как продавать билеты, как выстраивать рекламную кампанию, как находить спонсоров, как с ними вести работу. И в результате оказались одним из самых состоятельных коллективов страны. При этом театр наш находится не в центре Москвы. Я потому и оказался в президентском совете, что попал в число лидеров, которые достигли явных успехов в своей деятельности. И вот теперь вдруг благодаря «милой» реформе вся самостоятельность становится «крамолой».
О какой реформе речь?
— Эта тема для меня сейчас — больная, кровавая мозоль. Речь идет о готовящейся реформе, с моей точки зрения разрушительной не только для театра, но и для всей российской культуры. Называется эта реформа «Реструктуризация бюджетной сферы». Это означает, что у театров больше не будет денег, которые они зарабатывали на свои внебюджетные счета. Будет только один счет, бюджетный. Все деньги, которые ты заработал, будут идти на этот счет, а дальше — в бюджет страны. А Министерство финансов само будет перераспределять эти деньги и решать, сколько оно тебе даст. Это — возвращение к временам советской власти. Своего рода раскулачивание: «Ах, вы зарабатываете много? Значит, мы у вас отнимем и распределим по тем, кто зарабатывает мало!». Мы все это уже проходили. Конечно, каким-то коллективам, которые не могут привлечь зрителя и заработать, это выгодно, они теперь будут получать деньги за счет других. Но для нашего театра это смерти подобно. Потому что у министерства таких сумм на театр, которыми мы оперируем, просто не существует. Они могут дать на спектакль 250 тысяч рублей. За такую сумму мы можем выпустить спектакль только на малой сцене. Но на большой сцене ни одного спектакля я выпустить не смогу, это требует огромных средств. И ни один спонсор не сможет ничего дать. Потому что давать он будет не в чулок, а на бюджетный счет, и в новой ситуации станет финансировать не театр, а Россию. Ну, кто захочет давать спонсорские деньги просто государству, не зная, как оно ими распорядится?
Вы пробовали как-то противостоять этому?
— Боюсь, что ничему я противостоять не смогу. Волна эта настолько мощная, что не только один человек, но и все театральные деятели вряд ли смогут ее остановить. Тем более, что все мы разобщены, относимся к разным ведомствам. Я уже полтора года вхожу в президентский совет по культуре и до сих пор решаю для себя вопрос, какую пользу могу принести, находясь там? Единственное, что может в моих глазах оправдать мое пребывание в совете, — это противостояние той тенденции, которая сейчас явно возобладает. Но своими резкими речами я, видимо, нарушил там общую благостную атмосферу милой беседы и был, думаю, не понят. А ведь это — страшный удар не только по театрам, но и по библиотекам, по музеям, они ведь и жили за счет внебюджетных средств. А теперь никто даже в аренду помещение сдать не сможет, культура лишится возможности зарабатывать. Странное государство — как только ты начинаешь жить чуть-чуть лучше, тебя сразу же пытаются привести к общему уровню бедности.
Но, видимо, все же есть какой-то выход?
— У меня один выход — приватизировать театр. Хотя это непросто сделать. Я ходил к президенту, зная, что он очень хорошо относился к отцу, у нас в театре не раз был. Я просил, чтобы он в этой ситуации помог мне спасти театр. Путин — человек, который делает, реагирует сразу. Не берусь говорить о его глубинных человеческих качествах, для меня, как и для всех, это загадка, но действует он очень профессионально. У меня немалый опыт общения с Путиным, и я заметил, что он ничего не забывает. Он может что-то не сделать, но он скажет об этом. Сейчас все осложняет смена правительства, но я надеюсь на помощь президента. Единственный реальный выход — выкупить «Сатирикон», который станет частным репертуарным театром.
Вы вхожи в высшие политические сферы. Насколько политика, бизнес и театр похожи?
— Любой хороший актер и режиссер, прежде всего, — психолог, он способен понять внутренние процессы, которые ведут к тем или иным поступкам. Умение влиять, изложить идею красиво, увлекательно — это главное искусство, которым обязаны владеть люди театра. Если ты знаком с психологией, значит, можешь воздействовать на людей, чтобы заставить их незаметно для них самих действовать в своих интересах. Для любого политика или бизнесмена это, пожалуй, самая важная цель. Бизнесмены, с которыми я общаюсь, говорят, что без личного обаяния ни одной проблемы решить нельзя. От обаяния, способности увлечь зависит, можешь ли ты влиять на человека, заразить его своими идеями. Потому что все равно все решают, в конечном счете, личные контакты, человеческие симпатии и антипатии.
Есть ли темы, которых журналисты в разговоре с вами не вправе касаться?
— Они вправе касаться любой темы. Но я вправе уходить от вопросов, которых я не то что боюсь — просто они мне не интересны. Есть какие-то житейские темы, интерес к которым мне не кажется ценным. Он мне ничего не дает, удовлетворение этого интереса отдает некой дешевизной, опошляет мои интересы. Так что у вас свое право, а у меня — свое.
Кстати, о правах... Вы приверженец западного духа права, контракта или все-таки больше человек русской, славянской культуры, с ее неприятием строгой регламентации отношений юридическими законами?
— Конечно же, русской, славянской культуры. Но опять-таки — смотря что под этой культурой понимать. Я из тех людей славянской культуры, к которым относятся, скажем, Менделеев, который создал свою таблицу, или Станиславский со своей стройной системой как бы непознаваемого актерского мира наитий, мира чувств. Я себя с ними сопоставляю не по масштабу, а по подходу к жизни. Потому что русская душа — это не только бесшабашность, щедрое разгильдяйство и бездумность, как считают некоторые. Это не только Москва, кривоулая и бесшабашная, но и Питер, который весь продуман, «умышлен». Так что я отношусь к этой «разновидности» русской ментальности, потому что у меня есть чувство долга, есть запас усидчивости, терпения, добросовестности. Не могу себя отнести к людям западного, прагматичного восприятия жизни. Но я, конечно, из тех, кто в какой-то степени и просчитывает, и продумывает. Без этого невозможно руководить коллективом. При этом, думаю, обладаю довольно сильным темпераментом. Надеюсь, что я — человек страстный.
Досье
Райкин Константин Аркадьевич родился 8 июля 1950 года в Ленинграде. В 1970 году окончил Московское театральное училище им. Б. В. Щукина. С 1970 по 1981 гг. играл на сцене театра «Современник». В кино приобрел известность после фильма Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих» (1974). В 1981 году перешел работать в Ленинградский театр миниатюр под руководством Аркадия Райкина. В 1982 году театр переехал в Москву и был переименован в Государственный театр миниатюр. После смерти в 1987 году Аркадия Райкина возглавил театр, переименовав его в «Сатирикон» и сформировав полноценный драматический репертуар. В 1992 году удостоен звания народного артиста Российской Федерации. Обладатель российских театральных премий «Хрустальная Турандот», «Золотая маска», премии Станиславского, лауреат госпремии РФ.
|