№ 09 от 01-03-2004
|
|
Украинский деловой еженедельник
"Контракты" / № 09 от 01-03-2004 |
Способ жизни
Популярный в 80-х годах актер Григорий Гладий, к сожалению, сегодняшнему отечественному культурному процессу не принадлежит — почти 15 лет он живет и работает на Западе. В Украине только иногда проводит мастер-классы. Однако недавно на Родине вспомнили о режиссерском таланте Гладия — Богдан Ступка пригласил его в Киев для постановки в театре им. Ивана Франко пьесы Терри Джонсона «Истерия».
 |
| Григорий Гладий |
Головокружительная творческая карьера Григория Гладия — от простого парня из западноукраинского городка до актера, которым интересуется Голливуд, — может показаться сказкой. Но те, кто наблюдает за Гладием давно, знают, что такие «сказки» создаются терпением, аскетизмом и тяжелым трудом. Кроме таланта, которым одарил Гладия Бог, он обладает незаурядной волей, редкой работоспособностью и верой в то, что цель и мечта для того и существуют, чтобы их достигать. В свое время, когда Гладий захотел работать в Литве, он в совершенстве изучил литовский язык.
Избавился от украинского акцента, когда пришлось выйти на московскую сцену. Попав в Канаду, освоил английский и французский. Кроме того, актер свободно владеет польским — и тоже неслучайно. В помещении, где мы разговаривали, среди развешанных на стене афиш и фотокарточек можно найти снимок, на котором Гладий рядом с Ежи Гротовским — легендой мирового театра, методику которого он самостоятельно изучал четверть века назад, а потом преподавал ее другим. Мечты советского актера о встрече с запрещенным в Союзе польским театральным реформатором Гротовским выглядели в те времена безумием. Очевидно, если бы Гладий жил в тридцатых годах прошлого века, то при необходимости добрался бы и до самого Зигмунда Фрейда, который и является главным героем «Истерии».
Где очень смешно, часто бывает и страшно
Григорий, почему именно «Истерия» и почему Фрейд? Первое, что приходит в голову, — истерией охвачено все общество, именно поэтому пьеса английского драматурга сегодня так популярна.
— Так оно и есть. Истерия перестала быть болезнью отдельных людей, она охватила общество. Зигмунд Фрейд, открыв свой психоанализ, надеялся помочь человечеству. А вышло, что его метод больше навредил, чем принес пользы. В тридцатые годы мода на фрейдовские теории заострила конфликт между мужчинами и женщинами, которые еще больше утвердились в идее эмансипации. Женщины переодевались мужчинами, откровенно демонстрировали свои сексуальные симпатии, эпатировали публику непристойностями — в Европе началось безумие. Однако во время переговоров со Ступкой сначала об «Истерии» речи не было, я предлагал к постановке несколько авторов, в частности Гоголя и Кафку. Речь шла также о «Тенях забытых предков» — я видел их как диалог с Параджановым, у которого так и не успел сняться в «Слове о полке Игоревом», где должен был играть князя Игоря. Ступка сперва остановился на «Замке» Кафки, а потом возникли сомнения, не слишком ли это сложно, не слишком ли интеллектуально для среднего киевского зрителя. Может, лучше посмешить публику? При этом я люблю, чтобы было не просто смешно, а истерически смешно. А там, где очень смешно, часто бывает и страшно. Вот почему и возникла «Истерия», в которой есть все эти элементы.
На Западе мода на Фрейда и его психоанализ уже прошла?
— Как известно, психоанализ раскритиковали еще при жизни самого Фрейда. Он — не мой кумир, я интересуюсь им только потому, что он занимался подсознанием, мы копаем в одном направлении. Каждый, кто серьезно интересуется искусством, психологией, ищет пути к подсознанию, которым людям хотелось бы управлять. Люди пытаются подсознательное сделать сознательным. Даже Станиславский гонялся за этим призраком подсознательного и так его и не поймал. Это невозможно, подсознательное никогда не станет сознательным. Это иллюзия.
А чем сейчас Запад спасается от истерии, от фобий?
— Трудно сказать, что именно может сейчас помочь, например, американцам. В Америке тотальный кризис, особенно после печальноизвестных терактов. И дефицит духовности. Хотя после нью-йоркской трагедии что-то в них начало меняться, в глазах людей видишь внутренние сдвиги. Во всяком случае, когда идешь по улицам Нью-Йорка, встречаешь уже других американцев, без спеси, без этого американского гонора. Они наконец задумались, неожиданно появились в их глазах какая-то грусть, какие-то вопросы.
Голливуд — это заколдованный круг
Ты «эмигрировал» когда-то из Украины в Литву, потом в Москву, потому что здесь не было возможности работать. В Прибалтике, России цензура была более лояльной, чем в Украине. Теперь и у нас можно творить все, что угодно. Однако ты остаешься в Канаде. Для тебя так важен социальный комфорт?
— Дело не в комфорте. Меня так побила жизнь за те годы, когда вызывали в КГБ, угрожали, не давали работать, учиться (направление в Государственный институт театрального искусства (ГИТИС) мне дало литовское министерство культуры, от своих я его так и не получил). Все это так опостылело, что я хотел найти какую-то тихую лагуну, где можно было бы разобраться в себе. И Канада для этого весьма подходит. Там нет этой американской напыщенности, все проще, канадцы скромнее американцев, не такие поверхностные. Конечно, жизнь там очень материалистична. Впрочем, Монреаль по своему менталитету, в отличие от Торонто, — город, скорее, европейский. Я вряд ли смог бы долго жить в Торонто, куда приезжаю на определенное время, например, на съемки. Я не хотел бы жить в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, где порой бываю. Мне не интересен американский стиль жизни, не нравится их еда, их образ мышления. Не нравится их деланный оптимизм, эти самовнушения «I’m fine! I’m o’kay! Good! Very good!» Даже когда у человека проблемы, он вам будет говорить, что у него все замечательно, все гениально, все очень хорошо. Меня тошнит от этого. Почему я должен говорить, что у меня все замечательно? Канада в этом отношении проще. Там есть очень интересные режиссеры, сейчас, например, я начал работать с Робером Лепажем, на которого молится сам Някрошюс. Лепажа, к сожалению, здесь не знают, но он очень известен в Западной Европе, Америке. В кинематографе есть интересные канадские режиссеры. Однако из-за этого панамериканизма они не так известны, как те, кто работает в Голливуде. Там все решает реклама, которая стоит слишком дорого.
Кстати, какие у тебя отношения с Голливудом?
— Я снялся в нескольких голливудских картинах, съемки которых проходили на территории Канады. Кстати, американцы все чаще снимают в Канаде. Мне в Украине говорили, что видели меня в фильме «Проект Ельцина» Роджера Спотисвуда, который снимал фильмы о Джеймсе Бонде, картины с участием Шварценеггера. Хотя «Проект Ельцина» снимался в Торонто, создается впечатление, что действие происходит в Москве. Наш зритель знает также ленты «Тайный агент Никита», «Идеальный муж», в которых я также играл. Недавно снялся в одном блокбастере, за два дня заработав больше, чем за год работы в театрах. Бываю и в самом Голливуде, у меня в Лос-Анджелесе есть менеджер, они, как говорится, глаз на меня положили. Если бы сейчас сюда не приехал, то уже имел бы там какую-то работу. Однако выбрал этот рискованный проект, такая у меня прихоть. Я ни в коем случае не хочу сказать, что несу какую-то миссию, просто хочется здесь поработать. Хотя бывает очень тяжело. Например, здесь проблемы с дисциплиной.
Ты зарабатываешь на жизнь только актерской профессией? О бизнесе не думаешь?
— Всю сознательную профессиональную жизнь я был актером, режиссером и ничего другого не умел делать. Однако мне советовали, мол, открой какую-нибудь собственную театральную компанию. И у меня были такие мысли. Однако я несколько развращен имеющейся сейчас свободой, хочу, чтобы у меня был выбор. Я люблю играть — в театре, в кино.
В Америке сейчас много наших актеров?
— Очень много, они, как правило, все тянутся в Голливуд. Эта американская мечта всех привлекает. Но устроиться там удается единицам. Лично меня карьера голливудской звезды не интересует. Это приблизительно то же самое, что быть в Украине богатым. Это ад. Передо мной пример моего коллеги Роя Дюпюи. С ним я снимался в картине «Агент Никита», в которой он играл Майкла. Рой очень известен, его и в Штатах любят, пытаются туда затянуть. Однако он не хочет ехать в Голливуд. У него дом за городом, чуть меньше часа езды от Монреаля. Вокруг лес, горы, озеро. И он туда убегает, даже когда есть всего день перерыва между съемками. Голливуд — это сумасшествие, заколдованный круг, из которого ты уже не можешь вырваться. Там больше зарабатывают, но и тратят больше.
Ты снимаешься в кино, играешь в театре, ставишь спектакли, проводишь мастер-классы. Как выдерживаешь такие нагрузки? Соблюдаешь какой-то строгий режим?
— Не могу сказать, что я человек особо твердого режима. Пытаюсь держать определенный модуль — каждое утро собираю себя в кучу при помощи медитации, определенных дыхательных упражнений, на которые трачу тридцать пять минут. Однако перегрузки отражаются на сне. Я просыпаюсь среди ночи и уже не могу заснуть, вынужден освободиться от образов, возникающих во время работы. Моя методика работы состоит в том, что я не сразу ищу ответ на все вопросы. Главное — ставить вопрос и терпеливо ждать ответа. Ответ сразу не приходит, когда же он возникает, я его переадресовываю актерам. Важно все время освобождаться от этих образов.
Новых эмигрантов из СНГ не интересует культура
Ты живешь в Канаде почти пятнадцать лет. Ощущаешь ли какое-то раздвоение из-за того, что находишься в чужой культуре, среди чужих людей?
— Конечно, ощущаю, но я не сказал бы, что это какое-то антагонистическое раздвоение. Тем более, что сейчас за океаном немало новоприбывших из стран бывшего СССР. Там даже появился какой-то новый феномен, нечто такое, чего раньше не было. Мы знаем первую волну эмиграции, потом в 40-х годах была вторая волна, и вот, в конце 80-90-х, в США и в Канаде появилось много новоприбывших. Их там теперь немало, и они даже не пытаются быстро овладеть языком. Они в нем не ощущают потребности, поскольку открывают свои центры, клубы, рестораны. Думаю, сегодня в Америке возникла новая социальная ситуация. Люди, которые туда прибывают, как правило, очень поверхностны. У них одна цель — как-то зацепиться в новой, богатой стране, чтобы было больше денег, чтобы лучше жить. Им никакого дела нет до культуры, до каких-то тонких вещей. Лично я с новоприбывшими очень редко общаюсь, это для меня закрытая территория.
А как американцы относятся к тому, что на улицах все больше слышно русскую речь?
— Раньше их это шокировало. У поколения 40-х годов само наличие русского языка уже вызывало напряжение. Нынешние американцы относятся к этому намного толерантнее. В Монреале, где я живу, замечательно сосуществуют все культуры. За что я этот город очень люблю. Ты можешь быть там кем захочешь, исповедуй любую религию, никто тебя не устыдит, никто кривого слова не скажет. Это уникальное в своей толерантности общество, в котором уживаются еврей и палестинец.
Ностальгию, о которой так много сказано и написано, ощущаешь?
— Ностальгию порождают прежде всего люди. В первую очередь это родители, друзья, близкие. И в этом понимании ностальгию я, конечно, ощущаю. А чтобы грустить по какой-то абстрактной Украине... Я там больше украинцем чувствую себя, чем в Украине. Когда ты находишься на территории своей страны, среди земляков, тяжело себя почувствовать украинцем. А вот когда я выезжаю за океан, попадаю в другую среду, тогда и чувствую себя украинцем. Я не говорю об этом на каждом шагу, а делаю конкретное дело. Работая с иностранными актерами даже не над украинской вещью, я в своем подходе к материалу остаюсь украинцем, и они это ощущают. В то же время, приезжая домой, я в Киеве еще до сих пор не слышу родного языка.
А в своем жилище ты как-то пометил свое украинство?
— Вышитых полотенец на стенах нет. Висят большие картины гениального художника Владимира Ковальчука. На одной — митрополит Андрей Шептицкий, на другой — кардинал Иосиф Слипый.
Часто приезжаешь на Родину? Что сейчас здесь является самым ценным заокеанским подарком?
— Пытаюсь быть в Украине хотя бы раз в год. А в течение года писем, как и большинство людей, не пишу, общаюсь по телефону. Что касается подарков, то теперь все ожидают денег. Ну что теперь можно привезти? Сейчас почти все можно и здесь купить.
Досье
Григорий Гладий родился в 1954 году в городке Хоросткив на Тернопольщине. После окончания в 1976 году Киевского государственного института театрального искусства им. Карпенко-Карого работал в Харьковском театре им. Т. Шевченко, в 1980 году стал актером только что открытого Киевского молодежного театра, в котором сразу сыграл главную роль в спектакле о Николае Островском, участвовал в памятных для столичных театралов спектаклях «Уйти и не вернуться», «Сирано де Бержерак», запрещенном цензурой «Стойком принце». Потом работал в Литве у известного режиссера Йонаса Вайткуса. Далее учился режиссуре в ГИТИСе на курсе Анатолия Васильева, работал в театре Васильева «Школа современного искусства». В 1990 году эмигрировал в Канаду. Первую роль в кино сыграл в 1973 году в фильме «В бой идут одни старики». Зрители также помнят его в фильмах «Такая поздняя, такая теплая осень», «Возвращение Баттерфляй», «Затерянные в песках», «Войдите, страждущие», «Сирано де Бержерак», «Отступник», «Анна Карамазофф», «Музыка для декабря».
|